советский военно-морской флаг

Выстрел в бухте – Сенников Г. И.

Часть 4.
советский военно-морской флаг

30 марта.

Выписка из гироскопического журнала:

00.00. Открытое море, курс 270, волна 4 балла, показания приборов…

Примечания:

02.00. Обнаружили караван противника в составе трех транспортов, одного танкера и восьми кораблей охранения.

02.30. Вышли в атаку. Торпедировали, потопили танкер, шедший в хвосте каравана.

02.50. Погрузились у кромки вражеского минного поля. Форсируем минное поле в подводном положении.

04.00. Всплыли в открытом море. Курс – Кольский залив.

И ни одной бомбы!!!

Вечером Толя Чекорев, бывший во время атаки на верхней вахте, рассказывает подробности события.

– Караван заметили поздно. Он крался у самого берега, маскируясь скалами. Пришлось догонять. С концевого сторожевика нас обнаружили и запросили ратьером позывные. Командир приказывает: «Пиши ответ!» – «Какой, спрашиваю, ответ?» Тут он загнул мне такое, что не приведи господи! «Вот, говорит, это и пиши!..» Ну, написал я, а фрицы переспрашивают, не поняли, значит. Пока я с ними таким манером переговаривался, батя: «Левый аппарат, пли! Правый – пли!» Не успели мы на обратный курс лечь, взорвался танкер. Прилично громыхнул! Немцы опомнились, в погоню ударились. Все небо трассами расцветили – что свое северное сияние. А мы дошли до минного поля – и под него…

Закончил Чекорев довольно неожиданно:

– Молодец ты, Ванюшка, – говорит он Шестакову. – Хороший сон видел! Пусть тебе почаще такое снится.

Шестаков смущенно шмыгает носом, а глаза у него блестят. Будто и вправду по его милости атака прошла блестяще.

На базу вернулись утром первого апреля.
 

8 апреля. Тюва-губа.

Увы, радости наши оказались преждевременными. Как донесла разведка, потопили мы не танкер, а сторожевик. Он шел концевым в караване, сразу за танкером, и в момент нашей атаки вздумал обогнать его. Обогнал – и нарвался на наши торпеды.

Досадно! Груженый танкер несравненно ценнее сторожевика, водоизмещение которого всего-то 800 тонн. Но это все-таки лучше, чем ничего.

Сейчас ранее утро, рассвет. Экипаж еще спит. Только боцман да я бодрствуем по долгу службы: вахта. Боцман сидит на мостике. Главный объект его забот – наш якорь. Я, как всегда, внизу.

Ветер, отчаянно дувший всю ночь, стихает. Лодка тоже притихла, и уже не дергается с якоря, как цепной пес. Молчат холодные механизмы, не дрожат стрелки манометров. И даже дежурная лампа над штурманским столиком светит в половину накала: тоже дремлет. Только откуда-то сверху, с мостика, слышится приглушенный звук, похожий не то на отдаленный звук сирены воздушной тревоги, не то на скрип ржавого брашпиля. Это поет боцман.

Я только что окончил осмотр внутренних помещений корабля, занес в вахтенный журнал стереотипную фразу: «Лодка осмотрена, замечаний нет» и засел за дневник. Это самое удобное время для моей писанины: никто не мешает, да и думается в ночной тишине хорошо.

Так уж устроен человек: даже будучи членом большого, сложного коллектива, он не может обойтись без своего личного, интимного мирка. Для одних он – в письмах, для других – в книгах, для третьих – в дружбе. А для меня вот – в дневнике.

Итак, что же произошло за последние дни?

Танкер «не состоялся», и это печально. Из главной базы нас выперли в пустынную Тюва-губу, и это тоже печально. Батя ходит злой.

А на главной базе сейчас праздник. Вернулась «С-51» с большой победой, и меня ждет ее штурманский электрик Громов. На «двадцатку» прибыла команда с Дальнего Востока, и среди них – мой друг Димка Сивков. А на семерку приехали «шефы». Последнее, пожалуй, самое интересное.

Как и некоторые другие лодки, «семерка» имеет персональное имя. Называется она «Новосибирский комсомолец», так как она построена на деньги комсомольцев Новосибирской области. На лодку часто приезжают шефы – молодежные делегации, и всегда это – праздник для всей бригады. В составе делегаций, как правило, концертные коллективы самодеятельности. Кроме того, делегации сплошь состоят из девушек, которые выглядят здесь, как жители другой планеты: все красивые, воздушные и бесконечно привлекательные.

В одной из делегаций была девушка, взволновавшая всю нашу бригаду. Звали ее Саша Матвеенко. Потрясла она нас не красотой, а песнями.

В тот вечер зал бригадного клуба был набит битком. Номера – один лучше другого: видно, шефы долго готовились к концерту. Матросы яростно хлопали. Только в первом ряду сидело несколько штурманцев в «веселом естестве». Они бросали язвительные замечания в адрес артистов и тем портили впечатление. Но когда на сцену вышла Саша и запела – умолкли и они.

Саша пела бесхитростные песенки, известные всем: «Цветочницу Анюту», «И сама я не пойму» и другие. Простота слов и мелодии так удивительно сочеталась с простотой и естественностью исполнения, а главное с хорошей, очень доброжелательной улыбкой, не сходившей с лица Саши, что мы все слушали, как завороженные. Это было живое олицетворение той мечты, которую на войне каждый носит в своем сердце.

Сашу долго не пускали со сцены. Больше того, сделали грамзапись ее песенок и крутили по бригадной трансляции с утра и до вечера, когда Саша была уже далеко.

Однажды, под впечатлением этой самой грамзаписи, я написал Саше письмо и недавно получил ответное послание, очень хорошее, дружеское.

И вот сейчас – снова шефы, среди которых, возможно и она.

А мы загораем в этой унылой Тюве…
 

Песня…

Великая сила – песня, особенно, в военные годы. Раньше я просто не замечал этого. Мы пели и в школе. Но скорее, от избытка энергии. И пели то чаще всего что-нибудь залихватское. А когда я слышу сейчас, как поют матросы вечерами в кубрике, мне невольно вспоминается кинофильм «Чапаев» и песня чапаевцев перед роковым боем. Тогда мне это казалось просто красивой сценой, находкой режиссера. Теперь я понимаю, что так могло быть на самом деле. Так должно было быть.

Чаще других мы поем «Землянку», хоть она совсем не морская.

         До тебя мне дойти нелегко,

         А до смерти – четыре шага…

Эти слова невозможно слушать хладнокровно. Четыре шага…

До гибели «восьмерки» большой популярностью пользовался «Вечер на рейде» Соловьева-Седого. Особенно хорошо эту песню исполнял именно экипаж «восьмерки». У них даже был свой хор, заправлял которым торпедист Виктор Мамаев, и эта песня была у них самой любимой. Так с ней и ушли в последний поход. С тех пор мы не можем равнодушно слушать ее. Как только начинают передавать по радио – обязательно кто-нибудь выдергивает штепсель.

Песен много и песни разные. Есть даже свои, «подводные», по видимому, вышедшие из-под пера местных авторов. Поются они чаще всего на мотив знаменитого «Кочегара» «Раскинулось море широко…». Вот, например, начало одной:

         Под толстым покровом холодной воды

         Подводная лодка лежала,

         Весь корпус измят – от бомбежки следы,

         Не лодка, а груда металла…

Дальше в песне рассказывается о том, что в лодке остался всего один не заполненный водой отсек, а в нем – пятеро моряков, ожидающих мучительной смерти от удушья. Такое мог написать только моряк-подводник, прекрасно представляющий обстоятельства гибели себе подобных…

Песен много, и всем им присущи мотив скорби и мотив мужества, чувства, неразделимые на войне.

Впрочем, нет. В прошлом году я присутствовал на вечере, где пелись совершенно другие песни. Это было в «Мурманском клубе тыла». Не знаю, почему он так назывался. Мы звали его иначе, выразительнее: «Клуб Серая Роба».

Клуб представлял собою здоровенный барак с наспех сооруженным зрительным залом и сценой. Но поскольку других не было – город разнесен вдребезги, – барак нас вполне устраивал. В тот вечер приезжие артисты ставили оперетту «Сердце мексиканки» – самую легкомысленную из всех, какие можно себе представить. По сцене порхали женщины в цветастых одеяниях. Они что-то выкрикивали, что-то пели, плясали. В зале сидели моряки – и наши, и иностранные, дымили трубками и одобрительно гудели. А за стенами барака постреливали зенитки и надсадно выли сигнальные буи.

И вот в разгар представления на сцену поднялся какой-то капитан третьего ранга. Бесцеремонно отодвинув артистов в сторону, он обратился к залу: «Товарищи! Только что получено сообщение: наши войска под Сталинградом перешли в наступление, прорвали оборону немцев и окружили всю немецкую группировку!…»

Что тут началось! Это был единый вопль сотен глоток, изрядно просоленных морем. Его слышали, наверное, на всех кораблях, стоящих в Мурманском порту. А потом ребята полезли на сцену являть свое искусство и свои чувства: качались, обнявшись, американские матросы, плясали русские, пели англичане. А в укромных уголках шли уже по рукам заветные фляжки.

Да, это был восторг. Это был сгусток восторга, который вдруг выплеснулся в едином порыве, как долго удерживаемая пружина.
 

В воскресный день с утра, забрав альбом и краски, я отправляюсь на свое излюбленное место – Екатерининский остров.

Остров – большое каменистое плато – отделен от материка узким проливом. Здесь, на самом берегу, стоят несколько бревенчатых бараков. А дальше причудливое нагромождение гранитных глыб, голых и неуютных. Лишь кое-где в лощинах торчат жалкие прутики карликовых березок. И все.

Я устраиваюсь на северной оконечности острова, возле самой воды. Прямо передо мной – выход из Кольского залива в открытое море. Широкое ущелье среди красноватых, изъеденных мохом скал.

Много видели эти скалы. Мимо них проходили первые русские поморы на утлых ладьях. Скалы видели черные паруса всевозможных корсаров. Видели английские и американские крейсера в годы гражданской войны. Мимо них проходят сейчас караваны союзников. И сколько раз мы сами присылали им прощальный привет, отправляясь в боевой поход к берегам Норвегии…

Море почти спокойно: пора зимних штормов миновала. Оно ровно, однообразно рокочет, набегая на скалы, и, если закрыть глаза, кажется, что это ласково мурлычет какой-то громадный зверь. Именно зверь. Даже сейчас, когда все спокойно, легкий прибой лениво колышет у моих ног спасательный круг с какого-то погибшего корабля.

Я смотрю на море. Широкий водный простор поминутно меняет свой цвет – то отливает холодной упругой сталью, то вдруг мгновенно синеет, вскипая белыми хлопьями штормовой пены. Кружатся чайки, оглашая воздух тоскливыми криками. И эти рыдающие звуки – как естественная и необходимая деталь в общей картине…

Вечер. В нашем «малюточном» кубрике снова веселье. Только что пришла с победой «пятерка» Хрулева. Свежеотмытые матросы, несмотря на свои бледные, измученные физиономии, выглядят именинниками. Расположившись в самых живописных позах, они от души горланят песни.

Руководит импровизированным хором гидроакустик «пятерки» Демьяненко – он же Негус, долговязый парняга, смуглый до черноты. Поет Негус с чувством, дирижирует, и при каждом взмахе рук его фланелька мелодично вызванивает тремя орденами и целой гирляндой медалей.

Здесь же пристроился молодой, незнакомый нам корреспондент «Краснофлотца». Он настойчиво выспрашивает у рулевого Васьки Казанцева подробности атаки. Казанцев отмахивается, потом сдается и, хитро прищурившись, начинает сочинять:

– Вот поднимает командир перископ и видит – прямо по носу фашистский тральщик, а на его палубе двое негров глубинную бомбу катят – у них специально негры бомбы бросают. Ну, бросили ее, к-а-а-к она трахнет!..

Корреспондент смотрит на Казанцева изумленными глазами.

– Ведь врешь, поди? – спрашивает он.

– Вру! – охотно соглашается рулевой. – А тебе правду надо? За правдой, милый, ты туда, в море сходи. Тогда и спрашивать не надо будет.

Корреспондент обижается и уходит.

А кубрик грохочет…
 

7 апреля.

Погиб Оги –норвежский разведчик и наш большой друг.

На бригаде – норвежцев целая группа, тех, кто не принял тюремного режима, установленного в Норвегии фашистами, и перешел на нашу сторону. Как разведчики норвежцы незаменимы. Обычно их высаживают на захваченное врагом побережье с подводных лодок, на лодки же и принимают.

Вид у норвежцев самый живописный. Костюмы смахивают на лыжные. На широких поясах пистолеты, финские ножи и связки гранат. Со всем этим багажом разведчики не расстаются даже и тогда, когда идут в столовую. Чаще всего их можно увидеть на скамье у пирса, в Видяевском скверике. Они часами просиживают там, молча посматривая на море и покуривая свои неизменные трубочки.

Норвежцы – народ необщительный, молчаливый. Оги был исключением. Он тоже плохо говорил по-русски но у него было интернациональное средство общения – аккордеон. И владел им Оги мастерски.

Он был крепко привязан к нам. Ведь именно мы, «малюточники», чаще других высаживали его в укромных уголках норвежского побережья, А ребята с «пятерки» однажды сняли разведчика с глухой скалы у Маккаура, куда Оги загнали немецкие автоматчики. И немудрено, что Оги именно к нам чувствовал особое расположение, впрочем, взаимное.

Когда в дверях кубрика появлялась физиономия с неизменно белозубой улыбкой в рыжей бородище, мы хором орали: «Салют!» – любимое приветствие Оги. Он проходил, крепко пожимая всем руки, усаживался на чью-нибудь койку и разворачивал меха аккордеона.

– Русски? Норвежски? – спрашивал Оги.

– Норвежски, – отвечали мы.

И концерт начинался.

Оги играл и пел. Он пел свои родные норвежские песни, и, слушая его, я, кажется, впервые начал понимать, что значит народная песня.

Я никогда не был в Норвегии. Та узкая береговая полоса, которую я неоднократно видел в перископ нашей подводной лодки, была еще не Норвегией. За полосой скрывалось неведомое.

Я не знал норвежского языка и не понимал слов песен Оги. Но мелодия заменяла все.

Вот Оги мощным рывком растянул свой аккордеон. Рука его быстро забегала по басовым клавишам, и я, не насилуя воображения, услышал тревожный гул океанского наката. Увидел волну, бегущую к берегу. Она увеличивается, рокочет все громче и громче, вскипает длинными полосами шипящей пены и, наконец, гулко, как пушечный выстрел, разбивается об отвесные скалы фиорда. И снова нарастающий рокот… Прибой!

А вот другая мелодия: тихая, спокойная, чуть грустная. В нее вплетаются людские голоса, стук топора, крики чаек. Это рыбацкий поселок на берегу – скромные хижины, ленивый дымок из труб, монотонны скрип уключин на ближайшем рейде…

Еще одна – бодрая, сильная, свежая, как воздух моря. Это накренившаяся под тугим парусом рыбачья шаланда с крепкой девичьей фигурой на руле чайкой проносится мимо в каскаде пены и брызг, и долго еще слышится смех , звонкий и радостный как сама жизнь.

Так играл Оги – большой музыкант и хороший человек. А мы слушали молча, потрясенные и просветленные.

И вот Оги погиб. Он попал в засаду при очередной высадке. Лодку обстреляли из скорострельных пушек, когда Оги был уже на пути к берегу. Пришлось срочно погружаться. Оги застрелился, встав во весь рост в утлой резиновой шлюпчонке. Он еще помахал нашим рукой перед смертью и крикнул свой постоянный привет: «Салют, друзья!» Последний в жизни…

Какое это чудо – сильная, честная, талантливая, ищущая человеческая личность! А ведь это доступно каждому, как доступна красота лица и одежды, души и мыслей, о которых сказал Чехов. Когда-то мы писали сочинение на тему этих чеховских слов и недоуменно фыркали: как это так – красота лица? А если я некрасив от природы?

Прав Чехов, тысячу раз прав, и природа здесь ни при чем. Все – от человека, от его разума и характера. А разум и характер – это то, что постоянно воспитывается, совершенствуется и окружающим, и самим человеком.

Прежде всего самим человеком.
 

Читать дальше
 

Использованные источники

[1] Информация из семейного архива, предоставленная Сенниковой Марией Георгиевной – дочерью бывшего штурманского электрика подводной лодки «М-119» Сенникова Георгия Ивановича.

Дата последнего изменения: 28.02.2018.

Комментарии

Комментариев пока нет.